ТЕОРИЯ ЦЕЛОСТНОСТИ ВСЕЛЕННОЙ Наука и поле акаши - Эрвин Ласло

Четыре десятилетия поиска целостной теории всего.
Автобиографические записи

«Наука и поле акаши» является итогом более четырех десятилетий поиска смысла методами науки. Я начал этот поиск весной 1959 года, вскоре после рождения моего первого сына. До того мой интерес к философским и научным вопросам был всего лишь хобби — я путешествовал по миру как музыкант, и никто, включая меня, никогда не подозревал, что это станет чем-то большим, чем интеллектуальным развлечением. Но мой интерес к поиску осмысленного и полноценного ответа на то, что я пережил и знал о жизни и Вселенной, рос, и поиск, начавшийся в 1959 году, постепенно вытеснил все остальное. Он достиг кульминации четыре десятилетия спустя, весной 2001 года, когда я принялся за разработку своего последнего теоретического труда под названием «Гипотеза взаимосвязи». Первое издание настоящей книги, объединяющей мои открытия для широкой публики, последовало в 2002–2004 годах. Данное издание дополнено последними научными открытиями и моей последней, самой зрелой интерпретацией этих открытий.

Мне давно хотелось найти ответ на следующие вопросы: «Какова природа мира?» и «Каков смысл моей жизни в мире?» Это традиционные философские вопросы — хотя большинство современных академических философов предпочитают передавать их теологам и поэтам — однако я не стремился ответить на них при помощи теоретической философии. Хотя я не был ученым- экспериментатором (и при моих интересах и образовании я вовсе не стремился стать таковым), я считал, что разрешать эти вопросы следует при помощи науки. Почему? Просто потому, что эмпирическая наука — это человеческая деятельность, которая наиболее строго и систематически ориентирована на поиск истины о мире и соотносит свои открытия с наблюдениями и опытом. Я хотел получить самые надежные ответы из всех возможных и полагал, что лучшего их источника, чем наука, быть не может.

Для молодого человека, которому нет еще и 30, не имеющему образования в определенной научной сфере, это было достаточно самонадеянно. Мне бы хотелось назвать то, что я чувствовал тогда, интеллектуальной смелостью, но в то время я не находил в себе особой смелости, только любопытство и решимость. Тем не менее, я не был совершенно неподготовленным, так как много читал (обычно в самолетах, поездах и номерах отелей) и прослушал много курсов в колледже и университете. Будучи успешным гастролирующим пианистом, я никогда не пытался получить ученой степени, в которой не видел для себя никакой пользы. В 1959 году я перевернул страницу. Я начал систематически читать и заниматься исследовательской работой. Именно тогда любимое хобби стало методичным поиском. Я начал с основ науки в классической греческой мысли и перешел к основателям современной науки прежде, чем обратиться к новейшей науке. Меня не интересовали ни технические подробности, которые занимали львиную долю процесса профессионального научного обучения, — техники исследования, наблюдения и проведения экспериментов, — ни противоречия, касающиеся методологических или исторических вопросов. Я хотел попасть прямо в центр: выяснить, что определенная наука может сказать мне о сегменте мира, который она исследует. Потребовалась долгая подготовительная работа. Результаты были неожиданно скудными, состоящими из нескольких концепций и утверждений, находящихся обычно в конце объемных математических и методологических трудов. Однако они были очень ценными — подобно крупицам золота, которые обнаруживаются после промывания гор песка.

За 1960-е годы я научился промывать быстро и плодотворно. То, что я обнаруживал скрытым в одних сферах, я кратко фиксировал и старался соотнести с тем, что обнаружил в других областях. Я не собирался писать трактат или разрабатывать теорию, я просто хотел понять, что представляют собой мир и жизнь — как моя жизнь, так и жизнь в целом. Я много писал, но никогда не ожидал, что мои записи будут опубликованы. То, как это случилось, является одним из самых любопытных эпизодов моей жизни. После успешного концерта в Гааге я оказался на ужине, где сидел рядом с голландцем, который заговорил об очень интересном, на мой взгляд, вопросе. Я завел с ним беседу и в итоге отправился в свой номер, чтобы показать ему записи, которые всегда были при мне. Он удалился в угол и начал читать. Вскоре после этого он исчез. Я был расстроен этим, так как у меня не было копий. Однако на следующее утро мой новый друг вновь появился с моими записями под мышкой. Он заявил, что хочет опубликовать их. Я был удивлен, так как не знал ни того, что он писатель (он оказался редактором философских текстов в известном голландском издательском доме «Мартинус Нейхоф»), ни того, что мои записи заслуживают публикации. Конечно, они требовали доработки до публикации в формате книги. Но они все же были опубликованы полтора года спустя («Доминирующее общество: онтологическое воссоздание», 1963).

Опыт в Гааге подтолкнул меня к тому, чтобы продолжать следовать выбранному мной пути. Я поступил в Институт восточно-европейских исследований в городе Фрибурге в Швейцарии и на протяжении нескольких лет писал, занимался исследовательской работой и продолжал выступать. Я написал другую, менее теоретически ориентированную книгу вскоре после первой («Индивидуализм, коллективизм и политическая власть», 1963) и несколько лет спустя опубликовал еще один философский труд («По ту сторону скептицизма и реализма», 1966). Период работы над книгами и исследовательской деятельности вместе с концертными выступлениями подошел к концу, когда в 1966 году я получил приглашение факультета философии Йельского университета провести там семестр в качестве приглашенного научного сотрудника. Принятие приглашения было серьезным решением, так как оно означало отказ от сцены в пользу жизни ученого.

Решение отправиться в Йель, которое привело к получению множества приглашений преподавать в разных университетах США, а затем и к получению в 1969 году степени доктора наук в Сорбонне в Париже, подарило мне возможность полноценно работать над достижением своей цели. Хотя в любом университете существует необходимость придерживаться узко определенной территории собственной научной сферы, я никогда не отказывался от убеждения, что смысл должен быть обнаружен в мире в целом, и что лучшим способом найти его является рассмотрение теорий, выдвинутых передовыми учеными во всех областях, а не только тех, что относятся к собственной области специализации. Мне повезло встретиться с коллегами — вначале в Йеле, затем в Государственном университете Нью-Йорка, — которые понимали это убеждение и помогали мне преодолеть стоящие на пути академические барьеры.

Поиск смысла через науку требовал значительных затрат времени и энергии. Вскоре я понял, что, подобно Архимеду, я нуждался в опоре для того, чтобы начать. Я нашел две основные альтернативы. Одна состояла в том, чтобы начать с переживания собственного потока сознания и увидеть, какой мир можно логически вывести из такого опыта. Вторая была в том, чтобы собрать всю возможную информацию о мире, а затем посмотреть, можно ли считать собственный опыт опытом этого мира. Первое является методом эмпирических школ англо-саксонской философии и той ветви философии, которая идет от Декарта и более позднего метода естественной метафизики и научной философии. Я прочел эти книги, особое внимание уделяя Бертрану Расселу и Альфреду Айеру среди британских философов, Эдмунду Гуссерлю и феноменологам из континентальных школ, и Генри Бергсону и Альфреду Норту Уайтхеду из философов естественных процессов. Я сделал вывод, что ни формальный анализ опыта, ни интроспективный метод феноменологов не могут привести к созданию убедительной концепции реального мира. Эти школы вязнут в том, что философы называют «эгоцентрическим затруднением». Оказывается, что, чем более систематично человек исследует свои непосредственные переживания, тем сложнее ему выйти за пределы мира, к которому эти переживания предположительно относятся. Мы логически обязаны изначально предположить объективное существование внешнего мира, а затем создать схему, в свете которой наш опыт имеет смысл как человеческое переживание того мира.

В книге «По ту сторону скептицизма и реализма» я противопоставил «инференциальный» подход, который отталкивается от собственного опыта человека, альтернативному «гипотетическо-дедуктивному» методу, который исследует природу мира, и тому, как наши наблюдения с ней соотносятся. Я сделал вывод, что в идеале зона пересечения этих различных и иногда кажущихся противоречащими друг другу подходов и является тем, что дает самую надежную информацию о настоящей природе мира. Я определил некоторые зоны пересечения, но на этом не остановился: я хотел продвинуться дальше в своем поиске и начал изучать чистый гипотетическо-дедуктивный подход. К своему облегчению я выяснил, что этот подход был принят многими великими философами и практически всеми учеными-теоретиками, от Ньютона до Эйнштейна и Эддингтона.

Эйнштейн сформулировал основное предположение естественнонаучного подхода. «Мы ищем, — сказал он, — простейшую из возможных систему мышления, которая объединит все наблюдаемые факты». Простейшая из возможных система, понял я, не может быть выведена из наблюдений: как сказал Эйнштейн, она должна быть изобретательно представлена. Необходимо искать и систематизировать соответствующие наблюдения, но останавливаться на этом нельзя. Хотя эмпирические исследования необходимы, творческой задачей объединения данных таким образом, чтобы они имели смысл в качестве элементов целостной системы, не стоит пренебрегать. Это основное затруднение, с которым сталкивается любопытный разум. Попытка «создать простейшую из возможных систему мышления, которая объединит все наблюдаемые факты» (и под «наблюдаемыми фактами» я имел в виду все факты, необходимые для осмысления мира), определила мои интеллектуальные планы на следующие 40 лет.

Система, которую я представил в начале, опиралась на органическую метафизику Уайтхеда. В его концепции, которая восходит к 1920-м годам, мир и все существующее в нем — это взаимосвязанные и взаимодействующие «фактически существующие объекты» и «сообщества фактически существующих объектов». Реальность фундаментально органическая, поэтому живые организмы есть всего лишь один вид органической целостности, которая возникает в сферах природы. Мое последующее знакомство с космологией и биологией подтвердило разумность этого предположения. Жизнь и космос как целое развиваются как взаимосвязанные сущности в сети непрерывного формирующего взаимодействия. Каждая вещь не только «есть», она еще и «становится». Реальность, как считает Уайтхед, это процесс, и при этом интегративный эволюционный процесс.

Вопрос, который я задал, состоял в том, как я могу определить развивающиеся сущности в мире таким образом, чтобы они имели смысл в качестве элементов органически целостной Вселенной. Коллеги в Йеле обратили мое внимание на работу Людвига фон Берталанфи в сфере теории общих систем. Берталанфи попытался интегрировать сферу биологии в общую картину, что способствовало бы дальнейшему объединению с другими сферами естественных наук и даже с социальными науками и науками о человеке. Его основной концепцией была «система» — элементарная составляющая мира. Системы, утверждал он, появляются сходным («изоморфным») образом в физической природе, живой природе и в человеческом мире. Это было самым полезным: так я получил концептуальный инструмент, который искал. Я прочел Берталанфи, затем встретился с ним и разработал концепцию того, что мы вместе решили назвать «системной философией». Книга «Введение в системную философию» (1972) потребовала для своего написания тщательных скрупулезных исследований на протяжении пяти лет, а когда она была опубликована, я почувствовал искушение немного отдохнуть на лаврах. Но я не был удовлетворен. Мне было необходимо найти ответ в передовой области науки не только на вопрос о том, из чего состоят системы и как они связываются друг с другом, но также и о том, как они изменяются и развиваются. Метафизика Уайтхеда дала мне общие принципы, а теория общих систем Берталанфи прояснила отношения между системами и средой. Но мне все еще не хватало понимания того, как эти отношения могут привести к целостной и необратимой эволюции в биосфере и Вселенной. К моему удивлению, ключ нашелся в дисциплине, о которой я в то время знал очень мало, — неравновесной термодинамике. Я пришел к этому заключению благодаря своей краткой, но глубокой дружбе с Эрихом Янчем, который неожиданно умер несколько лет спустя. Он привлек мое внимание к работе, а потом и к личности родившегося в России нобелевского лауреата Ильи Пригожина, работавшего в области термодинамики. Его концепция «диссипативных структур», которые подвержены периодическим «бифуркациям», предоставила эволюционную динамику, которая была мне необходима. После обсуждения этой концепции с Пригожиным я сосредоточил свою деятельность на том, что я назвал «общей теорией эволюции». Элементарный вид объектов, наполняющих мир, для меня превратился из «организма» Уайтхеда и «общей системы» Берталанфи в нелинейно разветвляющуюся «диссипативную структуру», термодинамически развивающуюся открытую систему. Мир становился все более и более логичным.

В конце концов, смысл, который я обнаружил в мире, заинтересовал ученых из других областей, кроме теории систем и философии. Когда я читал лекции и занимался исследовательской работой в Государственном университете Нью-Йорка в Дженесео, мне, к немалому моему удивлению, позвонил Ричард Фальк из Центра международных исследований Принстонского университета. Фальк, один из главных теоретиков «мировых систем», просил меня приехать в Принстон для того, чтобы провести серию семинаров, посвященных применению моей теории систем в исследовании международных систем. Я заверил его, что не знаю почти ничего о международных системах и имею весьма смутное представление о том, как моя теория могла быть к ним применима. Но Фальк не отступил. Он и его коллеги, сказал он, нашли бы применение моей теории, если бы я приехал и обсудил свою теорию с ними. На это я согласился.

Семинары в Принстоне стали для меня очень приятным и волнующим событием: они открыли для меня новые горизонты. Я обнаружил новое и весьма практичное применение для теории общих систем, системной философии и общей теории эволюции: человеческое общество и цивилизация. Общество и цивилизация, как я понял в середине 1970-х годов, переживают процесс необратимой трансформации. Человеческий мир выходит за пределы системы национальных государств, переходя на уровень планеты и биосферы. Это требовало пересмотра некоторых самых дорогих моему сердцу идей относительно того, как структурированы сообщества, как они действуют и как развиваются. При неоценимой помощи Ричарда Фалька и других коллег из Принстона я описал свою эволюционную концепцию мировой системы в книге «Стратегия для будущего: системный подход к мировому порядку» (1974).

Эта книга вызвала интерес не только научных кругов. Последовал еще один звонок, на этот раз от Аурелио Печчеи, увлеченного итальянского предпринимателя, который основал пользующееся мировой известностью сообщество мыслителей, названное Римским клубом. Он предложил, чтобы я применил системный подход к проблеме «ограничения роста», сосредоточившись не на самих ограничениях (как сделали Джей Форрестер и Деннис с Донеллой Медоус в первом отчете для клуба «Ограничения роста»), а на стремлениях и мотивации, которые заставляют людей и сообщества продвигаться к своим пределам. Это приглашение было интеллектуальной задачей, имеющей огромную практическую значимость, я не мог от него отказаться. Я взял отпуск в своем университете и приехал в главный офис Объединенных Наций в Нью-Йорке. Дэвидсон Николь, исполнительный директор ООН ЮНИТАР (Учебного и научно-исследовательского института ООН), пригласил меня присоединиться к его институту, чтобы стать частью международной команды, которая должна была работать над этим проектом. За год около 130 ученых с шести континентов приняли участие в создании третьего отчета Римского клуба, который был посвящен внутренним, а не внешним ограничениям человечества («Задачи человечества: новые горизонты мирового сообщества», 1977).

Окончив работу над отчетом, я возвратился в свой университет, чтобы продолжить исследовать, писать и преподавать. Однако этому не суждено было случиться. Николь снова позвонил и попросил меня представлять ЮНИТАР во время основания Университета Объединенных Наций в Токио, и, когда я завершил свой отчет, Николь попросил меня остаться в институте для того, чтобы возглавить исследовательскую работу над самой злободневной темой — новый международный экономический порядок. От этой задачи невозможно было отказаться. После трех лет напряженной работы в сотрудничестве со множеством исследовательских институтов (более 90) со всех концов света было написано 15 томов, опубликованных в специально созданной оксфордским издательством «Пергамон Пресс» для этой цели серии «Библиотека нового международного экономического порядка». БНМЭП должна была предоставить необходимые данные для генеральной сессии Генеральной ассамблеи в 1980 году, которая должна была начать «мировой диалог» между развивающимся югом и промышленным севером. Но силы севера отвергли диалог, и система ООН отказалась от проекта нового международного экономического порядка.

Когда я собирался возвращаться в университет для того, чтобы продолжить свой поиск, Курт Вальдхайм, Генеральный секретарь ООН, попросил меня предложить иные пути к установлению сотрудничества между севером и югом. Мое предложение к нему и к ЮНИТАР основывалось на теории систем: оно состояло в том, чтобы поместить другой «системный уровень» между уровнем индивидуальных государств и уровнем Объединенных Наций. Это мог быть уровень региональных социальных и экономических объединений. Проект под названием «Региональное и межрегиональное сотрудничество» был принят ЮНИТАР и для своего исполнении потребовал четырех лет напряженной работы. В 1984 году я представил результаты в четырех объемных томах, к которым прилагалась декларация выдающихся людей. Из-за внутренней политики декларация не была передана Генеральному секретарю и, таким образом, не получила статуса официального документа, но текст был передан всем делегациям государств-членов. Разочарованный результатом, но с надеждой на то, что рано или поздно предложения, содержащиеся в декларации, принесут свои плоды, я решил, что заслужил год отдыха. Я переехал вместе с семьей на ферму в Тоскане. Этот год отдыха, начавшийся в 1984 году, так и не подошел к концу. Однако 1980-е и 1990-е годы оказались чем-то гораздо большим, чем «отдых с чтением и писательской работой». Это было время все более серьезных международных обязательств. В 1980-х годах я принимал участие в дискуссиях в Римском клубе, затем принял активное участие в проекте «Европейских перспектив» Университета Объединенных Наций. Впоследствии я работал научным консультантом Федерико Майора, два срока отработавшего в качестве генерального директора ЮНЕСКО.

Но в 1993 году все мое внимание было сосредоточено на Будапештском клубе, международном обществе мыслителей, которое я основал в тот год для выполнения того, что, как я надеялся, мог сделать Римский клуб: привлечь внимание к эволюции человеческих ценностей и сознания как к важнейшим факторам в изменении направления — от гонки, ведущей к деградации, разделению и катастрофе, к переоценке ценностей и приоритетов ради направления происходящей сегодня трансформации к гуманизму, этике и мировому равновесию. В качестве отчетов Будапештского клуба я опубликовал книги «Третье тысячелетие: задача и видение» (1997), а позднее — «Вы можете изменить этот мир: руководство гражданина мира для жизни на планете Земля» (2003).

Несмотря на разнообразную деятельность и обязательства, я не отказывался от своего основного поиска. Когда в 1984 году я покинул Объединенные Нации и уехал в холмы Тосканы, я оценил, как далеко я зашел, и обнаружил, что должен идти дальше. Теория систем, даже при наличии динамики Пригожина, давала сложное, но в целом логичное объяснение того, как все связывается и развивается в мире. Динамика открытой системы эволюции относится к определенным системам. Их взаимодействие с другими системами и средой составляет то, что Уайтхед назвал «внешними» отношениями. Однако Уайтхед подтвердил, что в реальном мире все отношения внутренние: каждый «фактически существующий объект» является тем, что он есть, из-за своих отношений со всеми другими фактически существующими объектами. Помня об этом, я начал просматривать последние открытия в области квантовой физики, эволюционной биологии, космологии и исследований сознания и обнаружил, что идея внутренних отношений весьма надежна. Вещи в реальном мире действительно «внутренне», «скрыто» и даже «нелокально» связаны друг с другом. Внутренние отношения также связывают наше сознание с сознанием других. Это стало очевидным для меня в 1986 году благодаря личному опыту, который я описал в 1993 году во вступлении к книге «Созидающий космос» и не буду приводить здесь. Хотя мистическое переживание не доказало существования внутренних связей между сознанием одного человека и сознаниями других, оно дало мотив исследовать возможность существования таких отношений. Это предположение стало частью моих исследований в последующие годы. Они поддерживались также и удивительными способностями социального психолога и коллеги по Будапештскому клубу доктора Марии Саджи. На протяжении 20 лет она постоянно и точно диагностировала все мои проблемы со здоровьем вне зависимости от того, был я рядом с ней или на расстоянии, и находила подходящие и необычайно эффективные лекарства.

В наших обсуждениях и экспериментах мне стало понятно, что в своей целительской деятельности она получает надежную экстрасенсорную информацию из источника, который необходимо учитывать в любом серьезном рассмотрении природы реальности, — и, вероятно, это тот же источник, что создает связь между частицами и трансперсональные связи между организмами и сознаниями. Сначала я называл этот источник КВВ-полем (квантово-вакуумное взаимодействие), затем пси-полем и в настоящий момент полем акаши или а-полем.

В научных книгах, написанных мной во время тосканского периода (с конца 1980-х), я представляю доказательства того, что посредством этого вселенского поля все оказывается непрерывно связанным. В этих книгах (которые включают, кроме той, что находится сейчас в руках у читателя, «Созидающий космос», «Взаимосвязанная Вселенная», «Шепчущий пруд», «Гипотеза взаимосвязи» и «Наука и возрождение магии космоса») я предлагаю экспериментальные свидетельства существования этого поля, а также постепенно разрабатываемое теоретическое его объяснение. Я выдвигаю научную схему, соединяющую вместе удивительные факты согласованности и целостности, которые обнаруживаются в передовых областях физических и биологических наук и в зарождающейся дисциплине систематических исследований сознания. Исследование и развитие такой схемы является крайне важным как для науки, так и для общества. Они приблизят достижение цели, озвученной Эйнштейном: поиск «простейшей из возможных системы, которая объединит все наблюдаемые факты» — и таким образом придаст научно обоснованный смысл всему нашему опыту и определит наше место во Вселенной.


Страницы:
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17]
[18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28] [29] | 30 | [31] »»»»

Яндекс.Метрика